Rutube: rutube.ru/video/e90df233de6f8658919646c63f8a7db6
вКонтакте: vkvideo.ru/video-88831040_456240155
Youtube: youtu.be/S5dPJCRG8XE
Прослушать лекцию Светланы Бурлак (с тайм-кодами).
Стенограмма не авторизована. Автор лекции не несет ответственность за качество ИИшечного-транскрипта.
Светлана Бурлак — доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН, профессор РАН, автор книги «Происхождение языка».
— Здравствуйте, Светлана!
— Добрый день! Я сегодня буду говорить о мифах, связанных с санскритом. Основу этих мифов, по-видимому, составляет история о том, как санскритолог Дурга Прасад Шастри в 60-х годах приехал в Россию, поехал в какую-то северную деревню и изумился: «Боже, как русский похож на санскрит! Прямо хоть без переводчика!». И из этого дальше происходят вот такие удивительные мифы, вплоть до домашних упряжных мамонтов, исходящие из того, что русский язык — это диалект санскрита, русский язык — это предок санскрита, русский язык — это потомок санскрита, причем прямой, да. И виманы, которые тут уже упоминались, тоже где-то там летать должны.
Подробно я эти сказки рассказывать не буду, вы можете найти их легко в Интернете, а я буду рассказывать о том, насколько санскрит действительно похож на русский.
Итак, если санскрит похож на русский настолько, что прямо вот без переводчика — ну, вперед. Это отрывок из истории про Наля и Дамаянти. Наль собирался идти свататься к Дамаянти, тут встретились ему четыре бога и решили: а давайте мы его попросим, значит, нас, наоборот, Дамаянти порекламировать. И Наль сказал, что… Увидел четырех богов и сказал: «Да, просите, что хотите, я исполню любую вашу просьбу» — а потом, все-таки, спросил, в чем просьба-то состоит. Сначала пообещал, потом спросил, что, собственно, делать.
Вот кто из здесь присутствующих, не учивших санскрит, способен опознать, какому фрагменту того, что я сейчас рассказала, соответствует то, что здесь написано? Из не учивших санскрит, видимо, никто — поэтому, собственно, основание мифа, что санскрит и русский вот такие прямо близкие, что понятно без перевода, основание мифа рушится. Дальше, соответственно, рушится и все здание мифа, поэтому я о нем так долго не рассказывала.
И это, кстати, при том, что тут не то что корни, тут суффиксы и приставки иногда похожие. Вот посмотрите: tebhyaḥ — это то же самое «т», которое у нас в указательном местоимении «тот». Я даже не удивлюсь, если «э» то же самое, и это в санскрите дифтонг. У нас, соответственно, это «я» — тоже дифтонг.
Prati — это тоже тот же элемент, что у нас «против». Приставка это или наречие — это зависит от того, куда оно встанет, но как бы этимологически это то же самое; jñā — это тот же корень, что и «знать». Pari — приставка, соответствует нашему «пере», prach соответствует нашему корню «прос» от слова «спросить». Sthā соответствует нашему «стоять». Kar — с большой вероятностью… Kar мы видим в kariṣya в первой строке, и вот это «кр» в слове kṛtāñjalir во второй строке с большой вероятностью соответствует нашим «чарам». В санскрите kar — это просто «делать», это, кстати, тот же корень, что в самом слове «санскрит» (saṃskṛta). Само слово «санскрит» буквально значит «сделанный», такой вот «обработанный».
Бывает пракрит, а бывает санскрит. Пракрит — это деревенский, «необработанный» язык, на котором говорят простолюдины, а санскрит — это литературный стандарт. Поэтому он «обработанный». Собственно, как любой литературный язык, он такой обработанный, вот удивительно, да? И вот это i(ti), возможно, соответствует тому «й», который не виден в качестве отдельной буквы, но слышен в качестве отдельного звука в таких словах, как «его», «её», «ей», «ему» и так далее.
В целом строчки переводятся так: «Тем пообещав (pratijñāya — это «обещать», то есть, богам пообещав), Наль (это его так зовут) kariṣya — то есть, «сделаю!». Iti — это маркер окончания прямой речи. И тут еще одно забавное сходство с русским языком. Самый точный перевод этого фрагмента был бы такой: «Им пообещав, Наль такой: сделаю». Вот и у нас — «Наль такой: сделаю». У нас «такой», указательное местоимение, служит указанием на прямую речь — в современном разговорном русском довольно часто.
Бхарата (Bharata). Поскольку история рассказывается внутри Махабхараты одному из героев, который потомок Бхараты, то вот это — обращение к этому потомку Бхараты. Кстати, возможно, что это тот же корень, что русское «беру», а может быть, и нет, потому что имена собственные этимологизировать трудно: может, они отсюда, а может, и нет вовсе. Athai значит — «потом», у них (`tān) спросил с почтительно сложенными руками (āñjalir); āñjalir — слово без этимологии, не знаю, откуда оно взялось. Со сделанным āñjalir, upasthitaḥ — представший, приблизившийся к ним. Upa, если кто знает греческий, то это похоже на греческое слово hypo. Мы его, кстати, знаем из русского, только в русском оно заимствовалось и выглядит как «гипо», на самом деле оно «хыпо».
Так что санскрит, конечно, похож на русский, но вовсе не в том смысле, чтобы прямо без переводчика можно было все читать. На самом деле такое ощущение, что санскрит похож на русский — или, в обратную сторону, русский похож на санскрит, или санскрит похож на что-нибудь еще — возникает у любого человека, который знаком с древними или достаточно архаичными, как русский или литовский, европейскими языками, который внезапно знакомится с санскритом. И, собственно говоря, сама наука индоевропеистика началась ровно с того, что Уильям Джоунз познакомился с санскритом. И если бы тогда модны были заголовки, как сейчас, то тогда английские газеты, наверное, выходили бы со словами: «Ученые в шоке! Санскрит похож на латынь!».
На греческий, на любые другие языки, европейские языки, знакомые образованному филологу: на готский, на немецкий, на английский. И, соответственно, Уильям Джоунз в этой своей работе показал родство санскрита с языками Европы — с латынью, греческим, готским, английским, немецким, персидским, который он до этого тоже поучил, и кельтскими языками. Потом Расмус Раск добавил еще балтийские и славянские языки. Оказалось, что эти дикие восточные варвары тоже относятся к индогерманской языковой семье. Да, с точки зрения германцев, славяне — это предмет рассмотрения института востоковедения.
Наш Московский институт востоковедения, где я работаю, славянами, уже, естественно, не занимается. И Уильям Джоунз впервые высказывает идею, что такое сходство не может быть случайным и такое сходство не может возникнуть в результате заимствования, потому что сходство действительно совершенно ошеломляющее. Вот смотрите: «новый» в санскрите — nava-, в латыни — novus, в греческом — νέоς. Тут мы «в» не видим, потому что греческому языку не повезло, «в» между гласными в нем не выживает, там его просто нет, там даже буквы для него нет. Есть буква дигамма (Ϝ, ϝ), которая иногда, в некоторых диалектах, в древние времена… Но в общем, если мы берем классический греческий, то там уже никакой дигаммы нету, просто νέоς. Английское new — орфография очень старая, поэтому она нам показывает те времена, когда это «в» еще произносилось.
Местоимение «ты» — в санскрите основа tva- или tu-, в латыни tū-, в английском — thou. Это устаревшая форма, но она в письменных памятниках засвидетельствована и сейчас используется либо для архаизации, либо в религиозных текстах.
«Два» — в санскрите основа dva-, дальше окончание двойственного числа в латыни — duo, в греческом — δυо. У нас — «два», если в мужском роде, или «две», если в женском роде, потому что двойственное число склоняется по разным склонениям. В санскрите тоже будет по разным склонениям оно склоняться. В разных типах склонений (число, естественно, двойственное). Английское two — тоже «в» видно по орфографии, когда-то оно произносилось.
Слово «брат» — в санскрите bhratār-, в латыни frāter-, в английском brother, в греческом φράτηρ тоже есть, но это член рода, а не прямо вот родной брат. Но тут видно, что и русский тоже вполне в это вписывается. А вот дальше русский немножко не вписывается.
«Нести» в санскрите — bhar-, в латыни — fero, в греческом — φέρω, в английском to bear. Не то, которое «медведь», а то, от которого birthday образовано. Кстати, обратите внимание на соответствие согласных: где в санскрите «бх», там в латыни «ф», и в греческом тоже «ф» («пх», собственно говоря). А в английском «б». Где в греческом, латыни и в санскрите «д», там в английском «т», а где в греческом, санскрите и латыни «т», там в английском то, что пишется через th, а читается в зависимости от позиции. В данном случае оно читается как thou.
«Отец» — в русском этого слова тоже нет, а в санскрите есть: в санскрите pitar-, в латыни pater, в греческом πατερ- — и дальше там какие-то будут окончания. Выбрала основу, а не форму именительного падежа, потому что буковка эпсилон больше похожа на наше «э», вам читать легче будет. В английском — father. Кстати, обратите внимание, что не только «т» превращается в th, но и «п» превращается в «ф» — это германское передвижение согласных, первое германское передвижение согласных, а еще бывает второе немецкое.
«Идти» — везде «и», да, и в русском тоже «и». В греческом «ей», потому что глагольные корни умеют делать чередование гласных. И если мы возьмем настоящее время, то в санскрите будет «аями», в латыни — «eo» («й» между гласными не бывает в такой ситуации). Греческое «эйми» — мы видим здесь дифтонг «эй».
Показатель именительно-винительного падежа (одинаковый в среднем роде) — во множественном числе везде «а». То есть, слова типа «сёла», «озёра», «дела» какие-нибудь — то, что будет среднего рода, оно будет заканчиваться на «а».
И понятно, что случайностей таких быть не может, и заимствований таких быть не может. Кто будет заимствовать чередование в глагольной основе? Кто будет заимствовать идею, что средний род должен во множественном числе заканчиваться на «а»? Вообще, почему слова должны быть какого-то рода? Особенно если это неодушевленные существительные.
Английский без этого вполне обходится, ничего, всем нормально. Но тут именно вот так, причем одни и те же слова относятся к одному и тому же роду. Если мы возьмем слово «дом», то оно есть в русском, есть в латыни, везде оно мужского рода и так называемого о-склонения, то есть, второго склонения. Или, вернее, оно болтается между вторым склонением и так называемым у-склонением, в русском языке его сейчас нет, раньше было.
Если мы возьмем слово «ночь» — она везде женского рода. Опять же можно поговорить о богах, которые какого-то рода, но обычно язык первичен. И если в языке соответствующее слово мужского рода, то бог будет мужчиной, а если женского рода, то бог будет, соответственно, женщиной. Если кто читал Пратчетта, то вы, может быть, помните, что там Смерть мужского рода. Исконный германский персонаж, исконное германское существительное, которое мы в немецком знаем как Tod, в английском, соответственно, Death будет — оно мужского рода.
Английский сейчас это утратил, в нем «смерть» никакого рода, но германские языки имеют «смерть» мужского рода. В русском языке Смерть женского рода, поэтому это такая старуха с косой. Так что санскрит похож и очень даже, причем в таких сущностных вещах, которые никто не будет заимствовать и которые не могут быть объяснены случайностью.
А вот, пожалуйста, санскрит похож на латынь, но без русского. Вот слово «конь» — aśvas и equus, окончание -s я написала условно, оно там будет чередоваться, поэтому в других местах я его выписывать не буду. Но тут прямо соответствие — буква в букву просто, а у нас этого слова нет.
Царь — это, соответственно, rāja, rājan — основа в санскрите, и rex в латыни, откуда regula — «как правило». Regio, regionis — «регион», соответственно, место, где кто-то правит, и так далее. Мужчина — vīra в санскрите, vir в латыни. «Змея» — от глагола «ползать», соответственно, sarpa в санскрите и serpens в латыни. «Нога» в санскрите — основа pad-, в латыни основа — ped-, откуда «велосипед», «педали», вот эти заимствования. У нас этих корней просто нет. Так что, пожалуйста, если приезжать санскритологу в Древний Рим, то там тоже вполне можно обнаружить кучу всего похожего.
В других случаях у нас эти слова есть, но немножко с другим фонетическим развитием. «Брат», например: у нас «р» нету. «Ночь»: у нас этого «кт» не видно, а в латыни и в санскрите видно. «Имя»: что у нас случилось, у славян, с началом этого слова, не знает никто. Все просто тихо надеются, что корень тот же самый. «Нести» — у нас изменилось значение, у нас этот корень означает «брать». «Суть» — глагол («эти многоугольники суть конгруэнтны» — в этом значении). У нас не видно, а в латыни и в санскрите видно.
Пожалуйста, можно сделать так, чтобы санскрит был похож на греческий. Кстати, обратите внимание, что тут не только корни, не существительные, но и глагольные корни вполне находятся, глагольные окончания вполне находятся, их там достаточно много тоже одинаковых. Приставки тоже находятся совершенно прекрасные, и связанные с ними наречия. Перфект образуется одинаковым образом: то есть, надо удвоить первый согласный корня и добавить гласный «э». В греческом так все и останется, поэтому от γραφα мы видим γέγραφα, мы прямо это «ге» видим, вы видите его в последней строчке. А в санскрите «э» краткое превратилось в «а», и «о» краткое тоже превратилось в «а» краткое. Поэтому там «э» мы не видим, но зато мы видим палатализацию. Будет не «ка-кара», а «ча-кара» (cakara). Вот «ч» из «к» по палатализации, да, как у нас, прямо так. Поэтому чем-то похож на греческий, чем-то похож наоборот.
Можно найти так, чтобы русский был похож на латынь, пожалуйста. Вот «семя», а в латыни sēmen. «Луна», и в латыни тоже — lūna. И да, это не заимствования, хотя они такие одинаковые. Там «секу», а в латыни seco, «пасу» — в латыни pasco. Здесь, правда, sk — это суффикс, но видно, что корень pas у этого глагола. И поэтому «пастор» какой-нибудь, там «т» и «ор» — это суффиксы, а «пас» — это корень. Поэтому да, «пастор» — это тот, кто пасет.
«Новый» — novus, «о» и в русском, и в латыни, а в санскрите — nava, через «а». Как я уже говорила, такое было развитие гласных. Русское «есть», бытийный глагол, в латыни — est, а в санскрите — asti. Кстати, связка, на которую кивал этот самый брахман-санскритолог, отсутствует в современном русском и отсутствует в санскрите, то есть, просто не нужна, не обязательна. Но в древнерусском она вполне была, довольно часто употреблялась, откуда мы знаем все формы этого глагола бытийного. И таких вещей, видимых невооруженным глазом, можно подобрать [множество] между любой парой языков индоевропейской семьи.
Но смотрите, это я вам показываю сходство, которое видно невооруженным глазом. Но для науки это не годится, потому что сходство, как и красота, в глазах смотрящего. И, как известно, для многих русских все китайцы на одно лицо с вьетнамцами. А для многих китайцев все русские тоже на одно лицо: «Ну оглядитесь вокруг, видно же, что все лица под копирку!». А в московском метро есть две станции с одинаковыми названиями: «Водный стадион» и «Речной вокзал». Вот вы смеетесь, а многие путаются, потом звонят и говорят: «Ой, а где тут такой автобус? — А ты на какой станции?». Поэтому полагаться на то, что видно невооруженным глазом, наука не может. У каждого глаз свой и видит свое.
Поэтому наука — любая наука, не только лингвистика, с самого начала существования тем и занимается, что вооружает глаз. Чтобы увидеть то, что невооруженным глазом не видно. Чтобы увидеть то, что невооруженному глазу кажется каким-то хаосом или каким-то чудом, увидеть в этом закономерность. Для этого наука вооружает глаз. Чем дальше, тем больше, и это хорошо, потому что многое видно не как хаос и не как чудо, а как закономерность. Но это имеет и свою оборотную сторону, потому что теперь, чтобы смотреть вооруженным глазом, надо долго тренироваться и учиться.
Вот в докладе о ВИЧ и ВИЧ-диссидентах показали бинокулярный микроскоп, он же бинокуляр, я в него смотреть не умею, меня не научили в детстве. Поэтому, когда мне люди хотят показать какие-нибудь микроскопические красоты, я гляжу в этот бинокуляр и вижу какую-то белесую муть. Но я не буду говорить, что вы все врете, ничего у вас там нет, ученые скрывают! Они ничего не скрывают, они показывают, просто я в бинокуляр смотреть не умею. Поэтому, если ученый вам что-то показывает, а вам не видно, то, может быть, вы просто не умеете смотреть в этот бинокуляр.
Итак: для науки нужен критерий, который будет получать результаты (похоже или непохоже, то же самое или не то же самое) независимо от того, кто это будет смотреть. Способен ли этот кто-то считать, что все русские на одно лицо, или все китайцы, и так далее. Этим критерием стали регулярные фонетические соответствия, регулярные звуковые соответствия.
Всякое фонетическое изменение, поскольку оно происходит механически, совершается по законам, не знающим исключений. То есть, направление фонетического изменения у всех членов языкового коллектива всегда одинаково, если не считать случаев диалектного разделения. И все слова, заключающие подверженный изменению звук в одинаковых условиях, подчиняются ему безо всякого исключения.
И вот портреты младограмматиков, с которых все это и пошло в такой формулировке.
И на самом деле вы легко можете это увидеть. Понаблюдайте за теми вашими знакомыми, которые не выговаривают, например, «р». Вот не будет у вас такого знакомого, который в слове «рак» выговаривает «р» нормально, а в слове «раб» не выговаривает «р» нормально, или наоборот. Но вполне может найтись человек, который в слове «реки» или в слове «рельсы» выговаривает «ре» нормальное, а в слове «жрец» не выговаривает «ре» нормально, а испытывает с этим какие-то затруднения. Потому что «речь» и «жрец» — это разные позиции, в одном случае — начало слова, в другом случае — после согласного шипящего, и тут бывает все по-разному. Поэтому звуки, которые находятся в одинаковой позиции, позиция обычно фонетическая, то есть, рядом с какими-то звуками, перед чем-то, после чего-то, перед ударением, после ударения, в начале слова, на конце слова, между гласными — вот такие позиции.
Но бывают позиции морфологические, например, в приставке все будет немножко не так, как в корне. И это является критерием. Вот если у нас имеются сходства, подкрепленные регулярными звуковыми соответствиями, тогда мы можем сказать, что эти слова родственны, и, соответственно, если родственны такие слова, которые в любом языке есть, их заимствовать не надо, так называемая базисная лексика, тогда можно говорить о родстве языков. Кстати говоря, когда я вам демонстрировала сходство санскрита с языками Европы, я обратила ваше внимание на регулярность звуковых соответствий: что когда в санскрите «бх», то в русском «в», в греческом «ф» и так далее.
Это уже вполне критерий, и он не зависит от того, кто на это смотрит. Просто берешь базисную лексику, которую не надо заимствовать, и смотришь: есть там регулярные соответствия или нет. Если есть, значит, да, ура, языки родственны, если не находятся — печаль. Почему же возникает впечатление именно от сходства русского с санскритом? А потому что у балтославянских языков с индоиранскими довольно много разных общих инноваций.
Одну я уже упоминала: «печёт» и pacati, «к» переходит в «ч». В латыни эта форма выглядит как coquit. Там и qua, ни балто-славянский, ни индо-иранский этого qua не сохраняют, просто «к» вместо него. И палатализации в латыни нет, то есть qua не будет палатализоваться. «Живет» в санскрите jīvati, в латыни — vīvit, но это такой странный звук, который был в начале этого слова. И в русском, и в санскрите он дал довольно похожие рефлексы «дж» и «джь», «ж» даже и «джь», если брать древнерусский, а в латыни он дал «в», и поэтому уже не так похоже.
Русское «четверо» очень похоже на санскритское «четыре» — catvāra, и дальше будут окончания. В латыни quattuor, опять же qua, которая никуда не палатализуется. Русское «слыть», санскритское «щру», а в латыни вместо этого «с» или «щ» там будет «к». Вот по этому признаку языки делятся на языки [группы] «сатем» и языки [группы] «кентум». Балтославянские и индоиранские — это языки «сатем», а латынь, греческий и германские языки — это языки «кентум». Поэтому у них будет «к», а у нас будет «с», если в русском; «щ» — если в санскрите; «с» в иранском и так далее. Точно так же — «острый», точно так же — «весь». Да, у нас «весь» через «с», в санскрите vīś через «щ», а в латыни vīcus, через «к».
Но если вы думаете, что русский язык — это самый похожий на санскрит, то таки нет. Самый похожий на санскрит — это литовский. Вот «кто»: в литовском — kas и в санскрите — kas. Но дальше с этим as будет происходить удивительное, потому что когда слова становятся рядом, то в санскрите концы и начала могут довольно сильно меняться. В литовском kataras, но это, правда, диалектная форма, литературная — katras, в санскрите kataras — который. У нас там «о», а у них «а», и там, и там.
Sūnus в литовском и sūnus в санскрите — это сын, у нас «ы», а у них прямо долгое «у» в неизменном виде. Naktis в литовском, naktis в санскрите — это «ночь», соответственно. Vyras (игрек в литовском — это долгое «и», и в санскрите тоже долгое «и») и vīras — это, соответственно, «мужчина».
Но значит ли это, что, выучив литовский, вы будете без проблем понимать санскрит? Конечно, нет. Даже если вы выучите хинди, это вам поможет с пониманием санскрита не больше, чем знание современного русского помогает читать «Слово о полку Игореве».
Поэтому, если хотите понимать санскрит, учите санскрит. Спасибо за внимание.
— Спасибо, Светлана. У нас есть вопрос от эксперта. Вас хочет спросить наш постоянный спикер археолог Павел Колосницын. Я хочу спросить: Павел, вы здесь? Принесите Павлу микрофон, пожалуйста. Я его не вижу. На балконе, да, все, вижу. Павел, вон там наверху.
— Я здесь. У меня такой вопрос: этот миф касается языков, относящихся к индоевропейской семье. А есть подобные мифы в других языковых семьях? Вот кто-нибудь где-нибудь считает, что, зная язык из алтайской семьи, можно понимать древний язык из этой же семьи? Или, зная какой-то современный, опять же, точнее: когда какой-то современный язык считается прямым предком, прямым потомком или предком какого-то древнего.
— Честно говоря, не знаю, потому что просто я не коллекционирую мифы о языках. С алтайской семьей проблема, потому что в нее ученые-то не все верят. Но там, тем не менее, действительно можно показать, что да, вот эти слова тюркские соответствуют вот этим монгольским, вот этим тунгусо-маньчжурским. Особенно когда монгольские соответствуют тунгусо-маньчжурским, а в тюркском соответствующих слов нету, то тогда понятно, что это не заимствование никакое. Корейский с японским — тоже можно показать, что там действительно есть регулярные фонетические соответствия. Да, слова сильно не похожи, невооруженным глазом не видно, но наука затем и вооружала глаз, чтобы было действительно видно. Есть ли такие мифы еще где-то? Ну, не знаю. Для этого нужен какой-то особо древний язык, чтобы он был один, и тогда, может быть, будет какой-нибудь такой миф. Так что не могу, к сожалению, сказать.
— Наш делегат прислал вам, Светлана, вот такой вопрос: «Можно ли определить, какой язык, не как условный набор звуков, а как более-менее осмысленная система, стал первым и какой является самым древним?».
— Ну, что значит — какой язык является самым древним? Если мы видим какой-то язык сейчас, или мы видим какой-то язык в письменных памятниках древних, то он — ровесник любого другого языка, который мы видим в ту же эпоху. Потому что с тех пор, как зародился язык — когда-то давно у каких-то там homo, не знаю каких… В принципе, к членораздельной звучащей речи был способен еще гейдельбергский человек. Сделал ли он из этой членораздельной речи прямо такой настоящий язык, как хочет Хомский, со сложными предложениями, сложноподчиненными, с разветвленными, придаточными, не знаю. Не очень понятно, как бы это можно было сказать. Но явно сапиенсам уже не так много оставалось доработать. Тогда вот, собственно, язык и возникал. И дальше все языки менялись, поэтому ни один язык не является более древним, чем другой. Единственное, что мы можем сказать, так это то, что какой-то язык просто раньше другого столкнулся с письменностью.
В этом смысле — да, первым столкнулся с письменностью, собственно, изобрел себе письменность шумерский язык. Поэтому в этом смысле он самый древний, просто по времени фиксации. Других языков того периода мы не наблюдаем в письменной форме. Потом вот шумеры изобрели — и как-то пошло-поехало, сразу и Египет, и Китай, и тут, и там. В общем, историки говорят, что появилась мир-система, и знания стали расползаться по всему этому самому миру. Вот, собственно, так.
— Давайте отдадим микрофон в зал. Кристина, рядом с вами прямо женщина тянет руку.
— Тема довольно-таки интересная. Меня зовут Алена. Я хотела спросить, а как африканские языки, арабский относится к санскриту? Тоже есть соответствия или они совершенно разные? Древнеегипетский… Что-то про это известно?
— Арабский и древнеегипетский… Арабский входит в семитскую семью, куда кроме него входят иврит, амхарский, финикийский, угарит, если брать древние языки. Из современных языков еще там много всяких, но вы, может быть, даже их по названиям не знаете. Семитская семья внутри себя обнаруживает очень хорошие регулярные фонетические соответствия, просто там все очень хорошо видно, умеренно глубокая семья. Между древними языками видно вообще хорошо.
Дальше семитская ветвь, древнеегипетская ветвь (как отдельная ветвь), берберская ветвь — если слышали про туарегов, вот это они. Значит, берберская ветвь, чадская ветвь — вокруг озера Чад живут всякие люди, там язык хауса и разные другие. И кушитская ветвь, и, возможно, омотская. Про омотскую хуже известно. Вот эти языки образуют такую очень глубокую семью афроазийскую. Глубина родства там порядка 12 тысяч лет, это очень много. Глубина родства индоевропейского — порядка 7-7,5 тысяч лет, если брать вместе с анатолийской ветвью.
Дальше, если посмотреть, если взять праиндоевропейский и праафроазийский, то между ними какое-то количество похожих слов, выше случайного, есть, и даже соответствия тоже вполне усматриваются. Но гораздо ближе к индоевропейскому оказываются уральские языки и алтайские, и еще картвельские и дравидийские. И вот эта компания образует так называемую ностратическую семью, а ностратическая семья уже является сестрой вот этой афроазийской семьи. Вот такая история.
— Пожалуйста, вот в задних рядах, слева от меня, я вижу руки. Да-да, вот туда, еще дальше, еще гораздо дальше. Прошу, давайте-давайте.
— Здравствуйте, меня зовут Анна. У меня такой вопрос: территория современной Беларуси ранее принадлежала то Литве, то России, то Польше.
— Можете микрофон взять так, чтобы слышно было?
— Меня не слышно? Слышно, да? Меня зовут Анна, я повторяю.
— Вы помедленнее говорите.
— Территория современной Беларуси ранее принадлежала то Литве, то Польше, то России. Из-за этого наблюдается такое смешение языков. В каждой области, в каждом городе — свое наречие, свой диалект. Я хочу, чтобы вы мне ответили, насколько целесообразно считать современный белорусский язык вообще языком? Может, это наречие или диалект какой-то?
— Значит, что чем целесообразно считать, зависит от того, как мы определяем это что-то. Вот определение — это то, что строит человек, исследователь сам для каких-то своих целей и задач. Мы можем построить такое определение, например, языка, чтобы белорусский считать языком, а не наречием, не, как это называется, группа диалектов. Но обычно, когда говорят «группа диалектов», они дальше друг от друга, чем диалекты белорусского языка. Мы можем построить определение языка так, чтобы каждый отдельный диалект называть языком, но тогда русский язык у нас распадется на еще большее количество языков. Потому что в русском языке диалектов тоже очень много, они очень разные. Поэтому тут вопрос определения.
Как сказал в свое время великий лингвист Фердинанд де Сосюр, языковой знак произволен. То есть, люди просто вырезают некоторый кусок действительности так, как им хочется его вырезать. Считают, что вот этот кусок действительности надо рассматривать как некоторую отдельную сущность и нарекают эту сущность каким-то словом. Это хорошо, потому что это удобно: сразу берем слово, и у нас возникает этот кусок действительности, отделенный от любых других кусков. Но надо понимать, что никакого сакрального смысла за этими словами не стоит. Стоит либо чье-то определение, если мы имеем в виду язык науки, либо стоит просто привычка, если мы имеем в виду обычный бытовой язык. И, кстати, если мы будем брать обычный бытовой язык, то очень часто мы будем натыкаться на то, что ядро этой привычки у всех общее, а вот по периферии все понимают разное.
И очень большая часть непримиримых споров связана именно с тем, что исходные понятия люди понимают по-разному, вкладывают в них немножко разный смысл. И он так меняет дело, смещает акценты, меняет настроение, что люди непримиримо спорят. Вот, пожалуйста, с белорусским и русским, в общем, та же история. Да.
— Спасибо. Давайте балкон, пожалуйста, вот левее туда. Прошу. Представляйтесь только, пожалуйста.
— Добрый вечер, меня зовут Анна и вопрос у меня такой. Так как уже выявлены какие-то общие черты в индоевропейских языках, значит, как-то можно реконструировать праиндоевропейский язык. Вот такой вопрос: насколько он реконструирован, на какой промежуток, может быть?
— Реконструировать можно, бывает внутренняя реконструкция, бывает внешняя, то есть, мы можем взять просто систему одного языка и по ней посмотреть, где там какие косяки, несообразности, которые хорошо объясняются тем, что раньше было по-другому. И мы можем взять несколько языков, латынь, санскрит, греческий и так далее, и посмотреть, что у них общего, в том числе — какие общие косяки. И, соответственно, вывести какую-то систему, из которой все это будет выводиться.
В общем, реконструировано достаточно много, возьмите какой-нибудь учебник по индоевропейстике, и вы увидите, насколько. Так, в принципе, я могу про это целую лекцию прочитать, но надо дать время другому докладчику.
— Спасибо. Пожалуйста, вот в левом блоке, да. Вот там рука, дальше-дальше. Прошу.
— Добрый вечер, меня зовут Александр. Вы, когда показывали похожесть латинского и русского языка, вы там сказали, что вот это вот — 100% вообще не заимствование. Я хотел спросить, а какие основные критерии, когда определяют это заимствование? Или это единая схема развития языков, фонетики и так далее? То есть, чем в первую очередь руководствуются?
— А вот теми же самыми регулярными звуковыми соответствиями. В латыни lūna через долгое «y». Если бы что-то славяне заимствовали, и это что-то содержало бы долгое «у», оно перешло бы в «ы». И такие заимствования есть. Поэтому если бы мы слово «луна» заимствовали из латыни, она бы стала «лына». А она в самых древних памятниках «лоуна» через «оу», то есть, это такое «у», которое бывший дифтонг, «оу». Соответственно, «луна» — это тоже, видимо, долгое «у» из бывшего дифтонга, и это видно по индоиранским параллелям. Там прямо виден этот дифтонг в виде «ау» в авестийском, но только там «р» вместо «л», потому что у индоиранцев с «л» проблемы.
Соответственно, если слово заимствуется, то у него другой паттерн, другой ряд соответствий. Ну хотя бы: вот есть латинское слово nomen, да, это «имя». И есть германское слово name — это имя, значит, опять же, не основа, не окончание, а так только, корень. Name в немецком, name в английском, и так далее, по другим германским языкам. Это же слово nomen перешло из латыни в романские языки, в частности, во французский. И во французском оно выглядит как nom — с носовым.
Этот nom переходит в английский язык. По-носовому, естественно, не видно, что там в конце было «м», а не «н». И английский язык его адаптирует к себе, носовых в английском нету гласных, и английский получает noun. Поэтому в английском есть name, а есть noun. Одно родственно, а другое заимствовано.
И они выглядят по-разному, потому что они пришли в разные моменты, когда была разная мода на звуковые изменения. Вот так мы, собственно, это все и знаем.
— Спасибо. Кристина, вот в к красной футболке, ближе к центру, поднялся мужчина. Сейчас микрофон к нему идет.
— Добрый вечер, спасибо большое за доклад. Меня зовут Никита. Мой вопрос следующего характера. Выглядит логичным, что мы, когда имеем дело с древними языками, владеем, по сути дела, только текстом. Мы знать не знаем, как они произносили те или иные слова.
Вопрос заключается в следующем: а на основании чего мы транскрибируем сейчас древние слова так, как мы их транскрибируем, и на основании чего мы их произносим так, как вы произносили в своем докладе? Спасибо.
— Значит, да, вопрос о том, откуда мы знаем Это очень правильный вопрос, на самом деле, самый главный вопрос, с которым надо подходить к любой новой информации: откуда человек знает о том, что он вам сейчас собирается поведать? Откуда человек знает о том, что, например, в русском языке раньше «ж» было мягким? Вот я говорила: «живет», «жьивет» — через «ж» мягкое.
Откуда мы знаем? А вот откуда. Дело в том, что иногда те люди, которые пишут, они ошибаются. Вот современные люди, когда пишут «жи», они довольно часто ошибаются. Если вы войдете в интернет, вы увидите там кучу слов типа «жыза», через «ы» видели? «Жыжа» или там какие-то «лыжы» через «ы»? Слово «жизнь» еще народу примелькалось, а «лыжы» — человек форму строит сам и пишет «ы» на автомате, потом задумывается. Древнерусский человек так не делал никогда. То есть, в XVI веке — вот там уже «жы» через «ы» сколько угодно. В XII — ни за что, в XIII — не бывает. Мягкий знак вот, «ерь» так называемая буква — пожалуйста, сколько угодно. Твердый знак, который «ер» — никогда. Так же, как мы не можем написать какие-нибудь «лучи» через «ы». «Лучы». Правда же? Вот «лыжи» написать через «ы» — это запросто, а «лучи» — никогда. Соответственно, таким образом мы понимаем, что «ж» было мягким. Потом оно стало твердым, и появились ошибки типа «ржы», там, «три четверти ржы». И тогда мы знаем, что вот да, вот в XVI веке «ж» уже произносилось твердо, и поэтому такие ошибки.
Это один источник. Другой источник — это заимствования. Иногда слова заимствуются из одного языка в другой. И там какое-нибудь русское слово, типа «толокно», вот между «к» и «н» там стоит буква «твердый знак», буква «ер». Как произносился этот «ер»? Сейчас мы его вообще никак не произносим. Это беглый гласный, который то «о», то «ноль», а что это было раньше? А вот это самое «толокно», оказывается, заимствовано в финский, и в финском выглядит как «талькуна» (talkkuna). То есть, между «к» и «на» там «у». И действительно, все, кто заимствует, в качестве «еря», то есть, мягкого знака, ставят «и», а в качестве «ера», то есть, твердого знака, ставят «у». И из этого мы делаем вывод, что, наверное, вот эти вот буквы так читались. И так далее.
В китайском мы еще можем посмотреть по словарям рифм, то есть, какое-то слово мы знаем, потому что его кто-то заимствовал, и, соответственно, мы понимаем, как оно произносилось, а дальше есть словарь рифм. Что вот с этим словом, которое пишется вот этим иероглифом, рифмуется вот это слово, и вот это слово, и вот это слово. А начало у него такое же, как у вот этого слова, и у вот этого слова. И, соответственно, таким вот образом, как перекрестный допрос получается. И таким образом мы знаем даже, как читались древнекитайские иероглифы.
— Светлана, вам теперь осталось выбрать лучший вопрос. Я вам напомню, какие были вопросы. Значит, первый вопрос — об отношении африканских, арабских и прочих языков и санскрита. Второй вопрос — о целесообразности названия белорусского языка языком. Третий — о реконструкциях языка. Четвертый вопрос — критерии заимствования. И пятый — о транскрипции древних слов, как и откуда мы ее узнаем.
— Я выбираю вопрос про реконструкцию.
— Отлично!
— Просто очень люблю эту тему.
— Да, автор вопроса получает книгу «Солнечное вещество». Светлана, вам я хочу преподнести череп человека, который, наверное, уже говорил, но мы не знаем, каким был его язык.
— Спасибо.
— Здесь скетч Юлии Родиной на тему вашего выступления. Спасибо большое, аплодисменты!